Правда и Кривда о русском языке

«Язык наш есть древо жизни на земле и отец наречий иных».     А.С. Шишков

 

 

 

 

 

 

Русский язык достался нам от великих предков наших. Язык хранит,  передаёт сквозь века и тысячелетия народную мудрость, самобытность народа, всё то, что неразрывно связано с нашим прошлым, с нашей культурой. В русском языке заключено всё богатство мышления, весь опыт предыдущих поколений. Русский язык с лёгкой руки И.С. Тургенева по праву заслужил называться «великим, могучим, правдивым и свободным» без всякого преувеличения!

Наш русский язык – язык образный, в отличие от подавляющего большинства европейских языков, которые, в свою очередь, являются языками символьными. Что это значит? А значит это то, что мы мыслим образами.

В русском языке заложено и миропонимание, и мировоззрение, и родовая память нашего народа.

На протяжении своего существования русский язык претерпевал различные изменения, в том числе, к сожалению, и в сторону упрощения. Но принцип – чем проще, тем лучше и понятнее, здесь не действует. Даже наоборот, ведь упрощение – это почти всегда регресс, деградация.Чем примитивнее язык, тем примитивнее мышление человека, тем примитивнее становится сам человек, и тем легче таким человеком управлять.

И русскую письменность Кирилл и Мефодий не изобретали. Она уже давным-давно была до них. Эти монахи преследовали цель упростить язык, чтобы наиболее доступно изложить библию для новоиспечённых христиан Руси. Прослеживается  параллель с принятием христианства, как уже известно большинству, насильственным. Учебники на протяжении длительного времени втолковывали нам про мироустройство наших предков уже как христиан. А что до того? Ведь люди жили и до крещения Руси. Жили, трудились, рождались, умирали. Жили по своим правилам, со своими устоями, обычаями, слагали песни и былины, сказки и повести. Да, в конце концов, просто общались между собой. Что ещё тут нужно было изобретать? И не могло быть такого, что всё это было только в устной форме!

Вот о чём свидетельствует Ибн Фадлан, арабский путешественник и писатель первой половины X века. Он, во время своего посольства в Волжскую Булгарию в 922 году, рассказывает о нравах и обычаях русов, прибывших по торговым делам в Булгарию. После ритуального сожжения умершего соплеменника русы оставили надпись на могиле: «потом они построили на месте этого корабля, который они вытащили из реки, нечто подобное круглому холму и водрузили в середине его большую деревяшку хаданга (белого тополя или берёзы), написали на ней имя (умершего) мужа и имя царя русов и удалились».
В русско-византийском договоре 911 года есть упоминание о письменных завещаниях Русов, живших в Царьграде:

«О русах, служащих в Греческой земле у греческого царя. Если кто умрёт, не распорядившись своим имуществом, а своих (в Греции) у него не будет, то пусть возвратится имущество его на Русь ближайшим младшим родственникам. Если же сделает завещание, то возьмёт завещанное ему тот, кому завещал письменно наследовать его имущество, и да наследует его ».

 

 

 

Арабский писатель Ибн ан-Надим в «Книге росписи известий об учёных и именах сочинённых ими книг» (987 — 988 гг.) сообщает: «Русские письмена. Мне рассказывал один, на правдивость коего я полагаюсь, что один из царей горы Кабк (Кавказ) послал его к царю Русов; он утверждал, что они имеют письмена, вырезываемые на дереве. Он же показал мне кусок белого дерева, на котором были изображения, не знаю были ли они слова, или отдельные буквы, подобно этому».

Надпись Ибн ан-Надима была представлена в Санкт-Петербурге в научном докладе арабиста Христиана Даниловича Френа в 1835 году.

Титмар Мерзебургский (немецкий хронист, 976—1018 гг.), описывая западнославянскую крепость — храм Ретра (Радигощ, Радогост, Радегаст) на острове Рюген, пишет, что на каждом из имевшихся в святилище идоле было вырезано имя божества.

«Есть в округе редариев некий город, под названием Ридегост, треугольный и имеющий трое ворот…  В городе нет ничего, кроме искусно сооружённого из дерева святилища, основанием которого служат рога различных животных. Снаружи, как это можно видеть, стены его украшают искусно вырезанные изображения различных богов и богинь. Внутри же стоят изготовленные вручную идолы, каждый с вырезанным именем, обряженные в шлемы и латы, что придаёт им страшный вид».

Думается, что на самом деле свидетельств было бы гораздо больше, если бы некие «добрые люди» не приложили усилий для сознательного уничтожения подобных фактов.

Итак, Кирилл и Мефодий провели, так сказать, свою реформу по упрощению нашего древнего языка.

Далее следует период,  охватывающий временной отрезок с XIV по XVII век,  в котором происходят такие языковые изменения как, к примеру, утрата категории двойственного числа (двойственное число употребляется для обозначения двух предметов, или парных по природе (части тела и т.д.) или по обычаю.) Утрата формы звательного падежа, которая стала заменяться формой именительного падежа (брат!, сын!) и др.

Ну и уже в недавнем прошлом издался Декрет за подписью советского Народного комиссара по просвещению А. В. Луначарского, опубликованный 23 декабря 1917 года (5 января1918 года), «всем правительственным и государственным изданиям» (среди прочих) предписывалось с 1 января ( по старому стилю) 1918 года «печататься согласно новому правописанию».

Так, в 1918 году осуществляется реформа русского правописания, состоявшая в изменении ряда правил русского правописания, что наиболее заметным образом проявилось в виде исключения нескольких букв из состава русского алфавита. Заметьте, уже алфавита, не азбуки. Разница между ними огромна! Ведь алфавит – это просто значки, не несущие в себе никакой смысловой нагрузки. А в азбуке каждая буква несёт в себе определённый смысл. Помните, Аз, Буки, Веди..?

В результате этой реформы появился нынешний русский алфавит, состоящий из 33 букв…Все остальные буквы из русской азбуки оказались безжалостно вымараны.

Также в соответствии с данной реформой изменялось правило написания приставок на З/С: теперь все они (кроме собственно С-) кончались на С перед любой глухой согласной и на З перед звонкими согласными и перед гласными, но на самом деле в русском языке нет приставки «бес», а есть приставка «без» , указывающая на отсутствие чего-либо. Судите сами – БЕЗполезный, т.е. без всякой пользы, а БЕСполезный – полезный БЕС.

К примеру, в словаре В. И. Даля, изданном до этой унизительной для нашего русского языка реформы, впрочем, как и в остальных печатных дореволюционных изданиях, мы таких слов как «бесстрашный» или «беспорядочный» точно не найдём, ведь пришедшие к власти в 1917 году люди знали толк в подделках и подтасовках. Надо заметить, что духовенство РПЦ до сих пор употребляет приставку БЕЗ вопреки современному правилу на сей счёт.

Но не только буквы вымарывались и вырезались из азбуки, но и великое множество целых слов, которые мы сейчас называем устаревшими. Некоторые из них целенаправленно заменялись иностранными словами.

Конечно, подумают некоторые, ну и что здесь такого страшного? Ну и что, мол, надо идти в ногу со временем, ничего плохого тут нет, в иностранных словах. А зачем они нужны нам, эти заимствования, когда есть свои, родные, несущие гораздо больший смысл, чем просто обозначение предмета? К примеру, слово мэр. Мэр да и мэр, какой-то дяденька в нарядном костюме в кресле сидит. А вот если градоначальник, то другое дело – солидный, статный муж, вызывающий уважение. И таких примеров, конечно, очень много.

В заключение хочется процитировать русского писателя, военного и государственного деятеля А.С. Шишкова (9 марта 1754 — 9 апреля 1841). Слова, написанные более ста лет назад и сегодня своевременны.

«Я почитаю язык наш столь древним, что источники его теряются во мраке времён; столь в звуках своих верным подражателем природы, что, кажется, она сама его составляла; столь изобильным в раздроблении мыслей на множество самых тонких отличий, и вместе столь важным и простым, что каждое говорящее им лицо может особыми, приличными званию своему словами объясняться; столь вместе громким и нежным, что каждая труба и свирель, одна для возбуждения, другая для умиления сердец, могут находить в нём пристойные для себя звуки… Взойдём на высокую башню; снимем кровли с домов и посмотрим, что в них происходит. С чего начать? С воспитания. Есть ли хоть один, кроме самых бедных, в котором бы детей наших воспитывали не французы? Сие обыкновение так возросло и усилилось, что уже надо быть героем, дабы победить предрассудок и не последовать общему течению вещей! Попытайтесь сказать, что языку нашему, наукам, художествам, ремёслам и даже нравам наносит вред принятое по несчастию всеми правило.

Сердитые и безрассудные выцарапают вам глаза. Те, которые помягче и поумнее, станут вам доказывать: «Не пустое ли ты говоришь? Когда же лучше обучаться иностранному языку, как не в самом ребячестве? Дитя играючи научится сперва говорить, потом читать, потом писать, и как французский язык необходимо нужен (заметьте это выражение), напоследок будет писать так складно, как бы родился в Париже». В этой-то самой мысли и заключается владычество его над нами и наше рабство.

Для чего истинное просвещение и разум велят обучаться иностранным языкам? Для того, чтоб приобресть познания. Но тогда все языки нужны. На греческом писали Платоны, Гомеры, Демосфены; на латинском Виргинии, Цицероны, Горации; на итальянском Данты, Петрарки; на английском Мильтоны, Шекспиры.

Для чего ж без этих языков можем мы быть, а французский нам необходимо нужен? Ясно, что мы не о пользе языков думаем: иначе за что нам все другие и даже свой собственный так уничижать пред французским, что их мы едва разумеем, а по-французски, ежели не так на нём говорим, как природные французы, стыдимся на свет показаться? Стало быть, мы не по разуму и не для пользы обучаемся ему; что ж это иное, как не рабство?

Скажут: да он потому необходимо нужен, что сделался общим, и во всей Европе употребительным. Я сожалею о Европе, но ещё более сожалею о России. Для того-то, может быть, Европа и пьёт горькую чашу, что прежде нежели оружием французским, побеждена уже была языком их. Прочитайте переведённую с французского книгу «Тайная История нового французского двора»: там описывается, как министры их, обедая у принца своего Людвига, рассуждали о способах искоренить Англию. Всеобщее употребление французского языка, говорил один из них, Порталис, служит первым основанием всех связей, которые Франция имеет в Европе. Сделайте, чтоб в Англии также говорили по-французски, как в других краях. Старайтесь, продолжал он, истребить в государстве язык народный, а потом уже и сам народ. Пусть молодые англичане тотчас посланы будут во Францию и обучены одному французскому языку; чтоб они не говорили иначе, как по-французски, дома и в обществе, в семействе и в гостях: чтоб все указы, донесения, решения и договоры писаны были на французском языке – и тогда Англия будет нашею рабою.

Вот рассуждение одного из их государственных мужей, и оно весьма справедливо. Если б Фридрихи вторые не презирали собственного языка своего; ежели б всякая держава сохраняла свою народную гордость, то французская революция была бы только в углу своём страшна. Мнимые их философы не вскружили бы столько голов, французы не шагали бы из царства в царство. От чего сие, как не от общего языка их разлияния, подчинившего умы наши их умам? Но оставим другие европейские земли и возвратимся к своему Отечеству…

Однако французский язык предпочитают у нас всем другим, не для почерпания из него познаний, но для того, чтоб на нём болтать. Какие же из того рождаются следствия? Тому, кто грамматику природного своего языка хорошо знает, не много времени потребно обучиться читать на иностранном языке. Напротив, чтоб говорить им как своим природным, нужно от самого младенчества безпрестанно им заниматься. Это воспрепятствует вам знать собственный язык ваш, разумеется, не тот, которому научились вы на улице, но тот, … какой находим мы в книгах от Нестора до Ломоносова, от Игоревой песни до Державина. Сие отведёт вас от многих касающихся до России сведений. Вы, может быть, много лишнего узнаете о французских почтовых домах и о парижских театрах, гуляньях и переулках, но много весьма нужного не будете знать о своём Отечестве. Вы всем этим пожертвуете для чистого произношения французского языка.

Посмотрите: маленький сын ваш, чтоб лучше и скорее научиться, иначе не говорит, как со всеми и везде по-французски…На десятом году он уже наизусть читает Расиновы и Корнелиевы стихи, но ещё ни одного русского писателя не читал… На тринадцатом году он уже начинает спорить с учителем своим, кто из них наскажет больше приятных слов торговкам модных вещей и актрисам. Между пятнадцатым и осьмнадцатым годом он уже глубокий философ. Рассуждает о просвещении, которое, по мнению его, не в том состоит, чтоб земледелец умел пахать, судья судить, купец торговать, сапожник шить сапоги. Нет, но в том, чтоб все они умели причёсываться, одеваться и читать по-французски прозу и стихи. О безсмертии души он никогда не думает, а верит безсмертию тела, потому что здоров и ест против десятерых. Часто судит о нравственных вещах, и больше всего превозносит вольность, которая, по его понятиям, в том состоит, чтоб не считать ничего свещенным, не повиноваться ничему, кроме страстей своих. На двадцатом или двадцать пятом году он по смерти вашей делается наследником вашего имения. О, если б вы лет чрез десяток могли встать из гроба и посмотреть на него! Вы бы увидели, что он добываемое из земли с пролиянием пота десятью тысячами рук богатство расточает двум-трём или пяти обманывающим его иностранцам. Вы бы увидели у него огромную библиотеку всякого рода французских книг, украшенную богатыми портретами Гельвециев и Дидеротов. А ваш и супруги вашей портрет, не прогневайтесь, вынесен на чердак, и приносится только, когда надобно посмеяться, как вы одеты были странно… Вы бы увидели, что он над бабушкой своею, чуть дышащею, хохочет и говорит ей: «Лукерья Фёдоровна, скажи что-нибудь про старину». Вы бы увидели, что он не способен быть ни воином, ни судьёю, ни другом, ни мужем, ни отцом, ни хозяином, ни гостем. Вы бы увидели…После всего этого утешило бы вас то, что он хорошо, красно и свободно говорит по-французски?

Привычка и господствующее мнение так сильны, в такую берут человека неволю, что он против убеждений разума своего, насильно, как бы магнитом, втягивается в вихрь общего предрассудка. Помножим тем, что чужеземные ваши воспитатели, наставники, приятели, искусники безпрестанными своими изобретениями, хитростями, выдумками всё сие в нас питают, поддерживают, подкрепляют. Между тем, они ведут нас не к славе, но совсем в противную сторону. Мы можем о том, куда они нас ведут, заключить из того, до чего они нас довели.

Славянский древний, коренный, важный, великолепный язык наш, на котором преданы нам нравы, дела и законы наших предков, …сей язык оставлен, презрен.

Сколько человек в России читают Вольтера, Корнелия, Расина? Миллион или около того. А сколько человек читают Ломоносова, Кантемира, Сумарокова? Первого читают ещё человек тысяча-другая, а последних двух вряд и сотню наберёшь ли.

Возникнет ли там писатель, где тщательных и долголетних трудов никто не читает? Нет! Там ни в ком не родится мысль предпринять нечто твёрдое, важное. Там не найдём мы трудолюбивых людей, которые прежде, чем работу свою окончат, тысячу других о том писателей прочитают, лучшее из них почерпнут, и собственный искус свой с их рассуждениями согласят. Будут только показываться временные охотники писать, мелкие сочинения которых не требуют ни упражнений в науках, ни знаний в языке. О них можно стихом Сумарокова сказать, что они «Когда рождаются, тогда и умирают».

При таких обстоятельствах язык наш всё более будет погребаться в забвении, словесность портиться и упадать. Но без языка и словесности могут ли распространяться науки? Может ли быть просвещение? Могут ли процветать даже художества и рукоделия? Нет! Без языка науки невнятны, законы мрачны, художества нелепы, рукоделия грубы, и одним словом: всё без вида, без образа, без души. Язык и словесность нужны не для одних наук, законов и художеств. Всякое ремесло, рукоделие и промысл их же светом освещаются, от них заимствуют своё совершенство.

Свой язык упадаёт, потому что предпочитается ему чужой. С падением языка родного молчит изобретение, не растут ни в каких родах искусства. Между тем чужие народы пользуются этим и не перестают различными средствами отвращать наше внимание от самих себя и обращать его на их хитрости.

Сто лет тому назад начали мы учиться у иностранцев. Что ж, велики ли наши успехи? Какие плоды от них собрали? Может быть, скажут: расширение земель, победы, завоевания! Но этому не они нас обучили. Без природной храбрости и любви к Отечеству нам бы не одержать Полтавскую победу. Нет!.. Сто лет не один год. Пора бы уже в такое долгое время и самим нам сделаться искусными. Но между тем воспитывают и всему обучают нас иностранцы. Дома наши, здания строят они же; одевают и обувают нас, жён наших, сыновей и дочерей они же. Без них не умели бы мы ни занавесок развесить, ни стульев расставить, ни чепчика, ни кафтана, ни сапог на себя надеть. Детей наших стоять прямо, кланяться, танцевать, верхом ездить, смотреть в лорнет обучают они же. Оркестрами и театрами увеселяют нас они же. По крайней мере, кушанья на кухнях наших готовят нам русские повара? Нет, и то делают они же! Разве природа одарила иноземцев превосходнейшим умом и способностями? Разве она им мать, а нам мачеха? Кто это подумает! Тот разве, кто не знает русского народа, смекалистого, на всё способного. Где чужой язык употребляется предпочтительнее своего, где чужие книги читаются более, нежели свои, там при безмолвии словесности всё вянет. Когда мы на один из двух садов устремим свое внимание, тогда и ум, и слух, и зрение, и вкус прилепляются к нему, от чего другой будет претерпевать. Потерпите, не переставайте насаждать, подчищать, разводить, умножать хорошее, истреблять худое: вы увидите, что он со временем раскинется и будет великолепен.

Народ то же, что сад. Не отвращай взора от его произведений; полюби сперва несовершенство их, предпочти своё чужому, посели в него честолюбие, возроди ревность, возбуди в нём уважение к самому себе. Тогда природное дарование найдёт себе пищу, начнёт расти, возвышаться, делаться искуснее и наконец достигнет совершенства. Но покуда не возникнет в нас народная гордость, собственные свои достоинства любящая, до тех пор мы будем только смотреть, как делают иностранцы. Свой ум останется бездействен, дух непредприимчив, око непрозорливо, руки неискусны.

Иноземцы часто жалуют нас именами desbarbares (варвары), desesclaves (рабы). Они врут, но мы подаём им к тому повод. Может ли тот иметь ко мне уважение, кто меня учит, одевает, убирает, или лучше сказать, обирает, и без чьего руководства не могу ступить я шагу? Свергнув иго чуждого языка и воспитания, нужно сказать им: «Как? Мы, варвары, век свой славимся нравами и оружием; а вы, не варвары, ужасами революции своей отняли славу у самого ада. Как?! … Как? Мы, имея коренный, древний, богатый язык, станем предпочитать ему ваше скудное, из разных языков составленное наречие!» Так должно отвечать, а не думать: «Где нам за вами гоняться! У вас и мужики говорят по-французски! Вы умеете и чепчики делать, и на головы накалывать, и цветы к цветам прибирать. Ради самого Парижа, не отступайте от нас! Будьте всегда нашими учителями, наряжателями, обувателями, потешниками, даже и тогда, когда соотечественники ваши идут нас жечь и губить!»

Если мнение наше о них всегда будет такое, тогда отложим попечение о собственных науках, художествах, ремёслах. Станем припасать золото и платить им за всё то, чего сами сделать не умеем. Мы не наживём славы, но зато проживём деньги…».

Ариград-Вести

05.05.2016

ПОДЕЛИТЬСЯ: